Пребывание Л. Н. Толстого в Грузии и повесть "Хаджи Мурат"
Лев Николаевич Толстой предавался в молодые годы бурным развлечениям светской жизни, которая то притягивала его своими соблазнами и забавами, то отталкивала нудной бессодержательностью, пустотой.
В марте 1851 года двадцатитрехлетний Толстой решил покончить со светскими развлечениями и уехать на Кавказ. Такой случай ему скоро представился. В апреле в Ясную Поляну на короткий срок, в отпуск, приехал брат Николай, который тогда служил офицером Кавказской армии. Через несколько дней Лев Николаевич вместе с братом выехал из Ясной Поляны на Кавказ.
После длительного путешествия братья Толстые приехали в станицу Старогладковскую, где служил Николай Николаевич, и поселились вместе в одной квартире. Здесь Льву Николаевичу пришлось близко познакомиться с веденной средой. Однажды он принял даже участие в качестве волонтера в небольшой военной операции и привлек своей храбростью внимание командующего, князя Барятинского. Последний вскоре предложим молодому Толстому поступить на военную службу. Лев Николаевич соь гласился и двадцать пятого октября 1851 года вместе с братом Николаем поехал в Тбилиси для сдачи военных экзаменов.
Из Старогладковской до Тбилиси Толстые ехали довольно долго. Двенадцатого ноября 1851 года Лев Николаевич писал Т. А. Ергольской: "... после 7-дневного путешествия, скучнейшего из-за того, что едва ли не на каждой станции не оказывалось лошадей, и приятнейшего из-за красоты местности, по которой мы проезжали, мы прибыли 1-го числа в Тифлис"*.
* (Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. (юбил. изд.), том 59, стр. 118. В дальнейшем при ссылках на это издание указываются только том и страницы.)
Надо заметить, что из Владикавказа Лев Николаевич ехал по Военно-Грузинской дороге. Она-то ему и понравилась.
Спустя несколько дней Николай Николаевич уехал обратно в Старогладковскую. Оттуда в письме к брату он описал свое обратное путешествие из Тбилиси. В Душети, сообщает он, у одного "... грузинского князя неизвестные хищники украли голову..."* Из Пасанаури Николая Николаевича сопровождали двое грузин; один из них, веселый "Бичо-Симон" (бичо по-грузински-парень) всю дорогу напевал грузинские песни. Далее Николай Николаевич пишет: "В Казбеке пришли ко мне грузины, которые ездили с тобой на монастырь и, вероятно, полагая, что я большой охотник ездить на быках, предложили мне везти меня на оных до Владикавказа..."**
* (Том 59, стр. 123.)
** (Там же.)
Как видно из этого письма, на пути в Тбилиси Лев Толстой остановился в селении Казбеги и, увидев монастырь на высокой горе, поднялся туда в сопровождении грузин.
Монастырь Цминда-Сабема* (Святая Троица) расположен на вершине горы (7673 фута над уровнем моря) и является одним из интересных памятников древней грузинской архитектуры. От селения Казбеги до Цминда-Самеба более двух километров пути по крутому под'ему. Вид одинокого монастыря среди гор привлекает внимание почти всех проезжающих по Военно-Грузинской дороге, но редко кто решается подняться туда из-за трудности пути. То, что Л. Н. Толстой решился на это путешествие, указывает на его интерес к памятникам кавказской старины.
* (Л. Н. Толстой посетил монастырь, вид которого вдохновил А. С. Пушкина в свое время на стихотворение "Монастыоь на Казбеке".)
Во время путешествия из станицы Старогладковской до Тбилиси и пребывания в Грузии Лев Толстой не вел никаких записей и дневников. Об его тбилисской жизни и грузинских впечатлениях мы можем судить лишь по письмам писателя к 1. А. Ергольской, Н. Н. Толстому, М. М. Шишкиной и С. Н. Толстому. К сожалению, и эти письма далеко не все дошли до нас.
В Тбилиси Толстой пробыл около семидесяти дней. Приехал он первого ноября 1851 года и уехал восьмого или девятого января 1852 года. Если день приезда в Тбилиси точно известен из цитированного выше письма к Г. Ергольской, то о дне от'езда в Старогладковскую нет определенных указаний. Мы знаем лишь, что выехав из Тбилиси, он приехал в Моздок двенадцатого января*. Учитывая расстояние от Тбилиси до Моздока и трудности пути, день от'езда можно отнести к восьмому или девятому января 1852 года.
* (Письмо Толстого к Т. Ергольской из Моздока. Датировано 12 января 1852 года. Том 59, стр. 162.)
В Тбилиси Лев Толстой вел гораздо более скромную жизнь, чем в Москве, Ясной Поляне и Старогладковской. Здесь он почувствовал впервые внутреннее обновление, к которому давно стремился.
"... Я нахожу, что во мне произошла большая нравственная перемена, -писал он Ергольской 12 января 1852 года... Моя мысль, непродуманное мое решение ехать на Кавказ было мне внушено свыше. Мной руководила рука божья - и я горячо благодарю его, - я чувствую, что здесь я стал лучше (этого мало, так я был плох)"*.
* (Там же.)
Интересно и другое признание писателя, говорящее о благотворном влиянии Кавказа, о ярких, интересных впечатлениях: "... Не знаю-, - писал он 15 декабря 1851 года из Тбилиси Ергольской, - является ли Кавказ страной вдохновенья, но он несомненно страна любви..."*
* (Там же, стр. 128.)
Двенадцатого ноября 1851 года Толстой впервые сообщает Ергольской, что он, следуя ее совету, пишет роман, и основные его занятия в Тбилиси состоят именно в этом.
"Помните, добрая тетенька, что когда-то вы посоветовали мне писать романы; так вот я послушался вашего совета - мои занятия, о которых я вам говорю, - литературные.- Не знаю, появится ли когда на свет то, что я пишу, но меня забавляет эта работа, да' к тому же я гак давно и упорно ею занят, что бросать не хочу"*.
* (Том 59, стр. 119.)
Полезность, плодотворность пребывания в Тбилиси Толстой отмечал спустя два года в дневнике:
"Уже вчера вечером я почувствовал то расположение к истинной пользе, под влиянием которого находился в Тифлисе, в Пятигорске"*.
* (Том 46, стр. 192.)
В Тбилиси Толстой действительно много работал над второй редакцией "Детства" и закончил повесть. Здесь же он написал отрывок "Для чего пишут люди?".
Столица Грузии произвела на молодого Толстого хорошее впечатление. В письме от двенадцатого ноября 1851 года он подробно описывает свою жизнь, положительно отзывается о городе.
"Тифлис-цивилизованный город, подражающий Петербургу, иногда с успехом, общество избранное и большое, есть русский театр и итальянская опера, которыми я пользуюсь, насколько мне позволяют мои скудные средства"*.
* (Том, 59, стр. 119.)
Тбилиси так понравился Толстому, что он решил здесь остаться и устроиться на гражданскую службу, если не удастся на военную.
"... Что же касается моих дальнейших планов, - писал Толстой Ергольской, - то ежели я не поступлю на военную службу, я постараюсь устроиться на гражданской, но здесь, а не в России, чтобы не говорили, что я баклуши бью.- Во всяком случае я никогда не буду раскаиваться, что приехал на Кавказ - эта внезапно пришедшая в голову фантазия принесет мне пользу..."*
* (Там же.)
Повидимому, мысль остаться на Кавказе не покидала Толстого. "Я твердо решил, - писал сн, - остаться служить на Кавказе. Не знаю еще в военной службе или гражданской при князе Воронцове..."*
* (Том 59, стр. 113.)
Т. Ергольская не одобряла намерения Толстого поступить на гражданскую службу, к тому же князь Барятинский был заинтересован устройством Л. Толстого на военную службу.
"Кн. Барятинский очень хорошо отзывается о тебе, - сообщал Николай Толстой из Старогладковской, - ты, кажется, ему понравился, и ему хочется тебя завербовать"*. Действительно, князь Барятинский лично беседовал с Толстым и настаивал на его определении в армию.
* (Там же, стр. 116.)
"Многие мне советуют поступить на службу здесь, - писал Л. Толстой, и, в особенности, Князь Барятинский, которого протекция всемогуща"*.
* (Там же, стр. 115.)
Мы можем предположить, что если бы не эта "всемогущая" протекция и настойчивые советы тетушки, то, возможно, Толстой остался бы служить в Тбилиси, в городе, который ему нравился, с которым он связывал положительные перемены в своем образе жизни.
Тбилиси после разрушения Ага-Махмед-Ханом в 1795 году быстро отстроился и в 50-х годах XIX века был красивым городом. Славился он также своими театрами: грузинским, русским и итальянской оперой. Спектакли их пользовались тогда большим успехом.
Л. Толстой жил в так называемой немецкой колонии, т. е. в районе нынешнего Плехановского проспекта. К сожалению, его жизнь в Тбилиси была омрачена вначале болезнью.
"... По приезде в Тифлис, - писал он Ергольской, - я заболел чем-то в роде горячки и пролежал в постели 3 недели (при этом в полном одиночестве и почти без денег); теперь же я совершенно здоров, хотя еще слаб"*.
* (Там же, стр. 128.)
Болезнь, повидимому, причиняла ему большие неприятности.
"Можешь себе представить, - писал Л. Толстой брату Николаю 10 декабря 1851 года, что у меня весь рот и язык в ранках, которые не позволяют мне ни есть, ни спать. Без всякого преувеличения, я 2-ю неделю ничего не ел и не проспал одного часу.- Все они коновалы, шельмы. - Хорошо еще, что здесь воды, так я, бог даст, и оправлюсь как-нибудь"*.
* (Том 59, стр. 121.)
Основываясь на письмах, биографы Л. Н. Толстого подчеркивают его замкнутый образ жизни в Тбилиси. И действительно, во всех своих письмах из Тбилиси он писал о замкнутой жизни, которую вынужден был вести из-за болезни и отсутствия денег. В одном из писем он отмечает даже, что у него в Тбилиси только "... 3 человека знакомых... больше я не приобрел знакомств"*.
* (Там же, стр. 131.)
Болезнь, конечно, мешала Толстому завести обширный круг знакомых, но она все же не была настолько серьезной и продолжительной, чтобы сделать для него невозможным всякое общение с тбилисским общество?!. Он сам писал Ергольской, что насколько позволяют средства, он посещает тбилисские театры. В том же письме он дает отзыв о тбилисском обществе. Как бы он мог судить о нем .если бы не знал его представителей?
В письмах Толстого часто упоминается некий князь Багратиони.
О нем молодой Толстой высказывал противоречивые мнения: брату Сергею он писал, что Багратиони-человек недалекого ума, а Ергольской (в письме от двенадцатого ноября 1851 года), наоборот, что Багратиони - умный и образованный человек*.
* (Там же, стр. 118.)
Кто такой этот Багратиони, который знал Толстого по Петербургу, часто навещал еще во время болезни в Тбилиси и оказывал ему помощь во всех делах?
К сожалению, это очень трудно установить, потому что в 1851 году в Тбилиси жили четыре Багратиони, которые раньше побывали в Петербурге.
Со многими грузинами Л. Толстой познакомился и после от'езда из Тбилиси, когда он был зачислен в 20-ю артиллерийскую бригаду. В ней в те годы служили офицеры Реваз Эристави, Константин Дадиани. Своих сослуживцев Толстой, конечно, не мог не знать. Здесь же служил и будущий генерал артиллерии, известный общественный деятель Константин Мамацашвили, который в конце 1851 года принял командование артиллерийской бригадой. Своего командира Толстой хорошо знал, уважал, как умного, образованного человека, и всегда помнил. Известно, что позднее Мамацашвили получал от Толстого письма и книги. К сожалению, эти письма в архиве Мамацашвили еще не найдены. Не найдены также и его воспоминания о Толстом.
Знакомство Толстого с грузинскими офицерами, служившими на Северном Кавказе, через посредство которых он мог черпать сведения о Грузии, подтверждается также воспоминаниями писательницы Н. Накашидзе. Она отмечает, что однажды Лев Николаевич в беседе с ней вспомнил свое пребывание на Кавказе и сказал: "...В дагестанской войне были многие грузины и некоторых из них я знал"*.
* (Накашидзе Н. И. "Воспоминания", Тбилиси, 1946 г., стр. 169. (на груз. яз.).)
Интерес Толстого к жизни в Грузии подтверждается также записями его в дневнике за 1853 год.
Четвертого ноября он записал следующее:
"В Метехском замке содержались 3 линейных солдата за убийства и ограбления почты, грузинские князья Амелехваров и Эристов с несколькими имеретинами, причастными к их делу. - Солдаты, имевшие сообщение с Амелехваровым, об'явили ему, что у них спрятаны в городе 25.000 сер[ебром], которые они берутся достать" ежели бы их выпустили. Амелехваров обратился к караульному офицеру Загобелю, обещая с солдатами послать своих имеретин (известных верностью своему слову), чтобы привести солдат обратно живых или мертвых. - Загобель согласился: 6 преступников были выпущены ночью, ограбили и убили прохожих и принесли 500 руб., которые поделили между Амелехваровым и Загобелем, говоря, что не могли взять всех спрятанных денег. Загобель отпускал их и другой раз, в тот самый лень, как в караул заступил Стасулевич"*. Далее Лев Николаевич подробно пишет о расследовании и аресте преступников.
* (Том 46, стр. 193.)
Этот случай действительно имел место в 1849 году и подробно описан в "Актах грузинской археографической комиссии"*. Об этом Толстому рассказал Стасулевич.
* ("Акты", том X, стр. 831.)
Вот другая запись из дневника:
"Абхазия лежит по ту сторону гор, почти напротив Эльборуса. Имеет до 30.000 ж[ителей|. Главные укрепленные места Сухум-Кале, Бомборы. Резиденция же абхазского владетеля Суук-Су. Абхазцы - христиане"*.
* (Том 46, стр. 195 - 196.)
Эта запись, включающая не совсем точные сведения об Абхазии, также подтверждает интерес Толстого к Грузии во время его пребывания на Кавказе.
В "Наблюдениях" пятнадцатого октября 1853 года Толстой записал:
"Народы мало образованные известны большей частью другим народам под названием, не имеющим ничего общего с настоящим именем, которым народ сам называет себя и корень которого доискаться весьма трудно.- Камчадалы - курумуши, грузины (гюрджи по-татарски) - картали..."*
* (Там же, стр. 277 - 278.)
Это наблюдение, не лишенное интереса вообще, указывает на то, что Толстой, находясь на Кавказе, стремился вникнуть в историю, быт, нравы и языки кавказских народов. На это же прямо указывает запись в дневнике о решении изучить работу миссионеров в Северной Осетии и в Грузии.
Небезынтересно отметить, что в первой редакции кавказского рассказа "Набег" один из героев назван грузинским князем.
Близкое знакомство Толстого с жизнью в Грузии нашло самое яркое отражение в повести "Хаджи Мурат", на которой следует остановиться подробно.
Во время пребывания Л. Н. Толстого в Тбилиси известный наиб Шамиля Хаджи Мурат перешел на сторону русских.
Восьмого декабря 1851 года Хаджи Мурат приехал в Тбилиси и. представился кавказскому наместнику М. С. Воронцову. Хитрый и умный Воронцов обласкал Хаджи Мурата и задержал его в Тбилиси до восемнадцатого декабря.
Л. Толстой, узнав о приезде Хаджи Мурата, сообщил своему брату Сергею:
"Ежели захочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что второе лицо после Шамиля, некто Хаджи Мурат, на-днях передался русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец во всей Чечне, а сделал подлость"*.
* (Том 59, стр. 132 - 133.)
Из этого письма видно, что Толстой воспринял переход Хаджи Мурата на сторону русских, как предательство своему народу, но, как известно, Лев Николаевич изменил позднее эту точку зрения. Коварным деспотом он стал считать не Хаджи Мурата, а турецкого наймита Шамиля.
При создании повести "Хаджи Мурат" Толстой пользовался обширной военно-исторической, этнографической и мемуарной литературой о Кавказе. Правда, первый вариант повести он написал без предварительного ознакомления с этими источниками, но вскоре обратился к В. Стасову с просьбой прислать ему из Публичной библиотеки книги, архивный материал и различные сведения, касающиеся Кавказской войны и царствования Николяя I.
В 900-х годах, в разное время, Лев Николаевич обращался к И. Накашидзе, С. Эсадзе и С. Шульгину с просьбой прислать ему из Кавказского военно-исторического архива материалы о Кавказской войне, о наместнике Воронцове, о жизни и гибели Хаджи Мурата, о Шамиле и др. И. Накашидзе, С. Эсадзе и С. Шульгин, при содействии генерала Потто, взялись с большим удовольствием исполнить просьбу великого писателя. В 1903 г. из Тбилиси в Ясную Поляну они послали интересные материалы.
Толстой внимательно изучал присланный материал, но пользовался им с особой осторожностью, потому что при изображении исторических событий хотел быть "до мельчайших подробностей верным действительности"*.
* (Толстой Л. Н., письмо к Корганову or 25 декабря 1902 г. "Сборник ;vсударственного Толстовского музея". М. 1937 г., стр. 190.)
Архивные материалы, военно-историческая литература нужны были великому реалисту для соблюдения "подробностей", ибо он сам был участником и наблюдателем событий, которые изображены в повести.
Поэтому не следует преувеличивать значения так называемых книжных источников повести "Хаджи Мурат", как это сделала Л. Мышковская в своей работе "Создание "Хаджи Мурата"*.
* (Мышковская Л. "Л. Толстой. Работа и стиль". М" 1938 г.)
В основе сюжета и эпизодов повести лежат не только книжные источники военно-исторического и этнографического характера, но и личные наблюдения и впечатления Толстого, и рассказы, слышанные им от очевидцев Кавказской войны. Сам Толстой пишет в "Хаджи Мурате": "И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе"*.
* (Толстой Л. Н. "Хаджи Мурат". Поли. собр. худ. произз., М-Л., 1930 г., стр. 112.)
Значение непосредственных впечатлений подчеркивал Лев Николаевич так же в одном из вариантов "Хаджи Мурата". "Людям, не бывавшим на Кавказе во время нашей войны с Шамилем, трудно себе представить то значение, которое имел в свое время Хаджи Мурат в глазах всех кавказцев"*.
* (Сергеенко А., "Хаджи Мурат". Неизданные тексты. "Литературное наследство" № 35/36, 1939 г., стр. 518.)
Что натолкнуло писателя на создание повести "Хаджи Мурат"? Книги, которые он читал о Хаджи Мурате, или идея, возникшая под воздействием личных впечатлений и наблюдений?
Тут сомнения излишни. Его впечатления были столь ярки и глубоки, что надолго запомнились. Прошло много времени, прежде чем эти впечатления и наблюдения оформились в ясный замысел и воплотились в повесть. Известно, что Толстой еще в 60-х годах рассказывал яснополянским детям о жизни и трагической гибели Хаджи Мурата. "Они (ученики. - Г. Т.) вспомнили кавказскую историю, которую я им рассказывал давно, и я стал опять рассказывать об абреках, казаках, о Хаджи Мурате" - писал Толстой в статье "Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы"*.
* (Том 8, стр. 44.)
В 1875 году Толстой читал с увлечением "Сборник сведений о кавказских горцах", изданный в Тбилиси. В этом сборнике помещены народные песни горцев, в которых упоминается о Хаджи Мурате.
Но только в 1896 году писатель начал работать над созданием давно задуманной повести. Непосредственным толчком к началу работы, как известно, послужил случай, описанный в дневнике девятнадцатого июля 1896 года:
"Вчера иду по передвоенному черноземному пару. Пока глаз окинет, ничего, кроме черной земли, ни одной зеленой травки; и вот на краю пыльной, серой дороги куст татарина (репья). Три отростка: один сломан, и белый, загрязненный цветок висит; другой сломан и забрызган грязью черной, стебель надломлен и загрязнен; третий отросток торчит вбок, тоже черный от пыли, но все еще жив и в середине краснеется. Напомнил Хаджи Мурата. Хочется написать. Отстаивает жизнь до последнего, и один среди всего поля, хоть как-нибудь, да отстоял ее"*.
* (Дневник Льва Николаевича Толстого, изд. II, том I, 1895 - 1899 гг., М., 1916 г., стр. 40 - 41.)
Эта запись сделана в Пирогове девятнадцатого июля 1896 года, а через месяц, в Шамардинском монастыре, Толстой приступил к первому варианту повести, в котором сказалось прекрасное знание писателем истории Кавказской войны и жизни Хаджи Мурата. Очень важно отметить, что в первоначальный Шамардинский вариант, который Толстой писал до знакомства с соответствующей литературой, т. е., очевидно, по личным воспоминаниям, вошли основные эпизоды повести. Никаких сведений со стороны Толстой не получал, повидимому, в это время, так как ни к кому не обращался с запросами, никому не говорил о своей работе, скрывая ее даже от близких.
"Знаете ли Вы, - писала София Андреевна Л. Ф. Аненковой, - что мы с Львом Николаевичем вдвоем ездили в монастырь в Калужскую губернию к его сестре Марии Николаевне?.. Прекрасно пожили в этой мирной женской обители. Лев Николаевич даже писал там особенно хорошо по художественной части; но не говорит, о чем именно, и скрывает старательно"*.
* (Письмо приводится в статье А. Сергеенко "Хаджи Мурат". Неизданные тексты. "Литературное наследство" № 35 - 36, 1939 г., стр. 520.)
Когда П. И. Бирюков позже спросил Толстого, над чем работал он в Шамардине, "совсем сконфузившись, шопотом, чтобы никто не слыхал, с заблестевшими глазами, он сказал: "Я писал Хаджи Мурата". Это было сказано тем тоном... каким школьник рассказывает своему товарищу, что он с'ел пирожное; он вспоминает испытанное наслаждение и стыдится признаться в нем"*.
* (Там же.)
И только по возвращении в Ясную Поляну в руки Толстого попадает книга Зиссермана "25 лет на Кавказе", которую считают одним из основных источников повести "Хаджи Мурат". Книга преподнесена автором Толстому двенадцатого сентября 1896 года, а Шамардинский список датируется самим Толстым 14 августа 1896 года.
Рассказы яснополянским школьникам о кавказской, Историй и Хаджи Мурате, а также Шамардинский список доказывают, что Толстой знал историю Кавказской войны и обстоятельства жизни и гибели Хаджи Мурата до ознакомления с всенно-исторической литературой.
Нам думается, что для исследователя не то важно, чтоб непременно отыскать источники каждого эпизода повести в литературе, не то, чтоб установить, что из какой книги заимствовано, а выяснить расхождение Толстого с историками и мемуаристами в оценке исторических фактов, об'яснить причины этих расхождений.
Эти вопросы частично затрагиваются в книге Л. Мышковской, но, к сожалению, не находят разрешения Л. Мышковская считает, что военно-историческая литература для Толстого как художника была сырьевым материалом, и он превращал его "...в явления художественного порядка"*. Выходит, что при использовании исторической литературы Толстой руководствовался только художественным принципом, и это обусловила его расхождения с историками. Сравнивая обед Воронцова в описании Зиссермана с изображением того же обеда Толстым, Л. Мышковская задает вопрос: "Какую операцию произвел над текстом источника художник?", и отвечает: "Выбросив из него жидкие, невыразительные места, он остальные снабдил яркими деталями"**.
* (Мышковская Л. "Л. Толстой. Работа и стиль", стр. 65.)
** (Там же, стр. 57.)
Само собой разумеется, что Толстой не мог не подвергнуть художественной обработке историко-мемуарные материалы, и ничего удивительного нет в том, что описания Толстого сильнее и ярче, чем описания Полторацкого или Зиссермана, но разве суть в этом? Нет, суть в том, что Полторацкий и Зиссерман, как бывшие офицеры царской армии, идеализировали политику царизма на Кавказе и ее проводника Воронцова, а Толстой, как великий критик самодержавно-бюрократического строя, как великий реалист, не мог смотреть на кавказские события глазами царских офицеров.
Как уже отмечалось, Лев Толстой был участником и наблюдателем событий, которые изображены в "Хаджи Мурате", и этот биографический момент имел в создании повести огромное, решающее значение. Биографы, если и придают некоторое значение этому обстоятельству, касаясь пребывания писателя на Северном Кавказе, то они явно не придают значения пребыванию Толстого в Тбилиси, считая, что он вел здесь замкнутый образ жизни.
Мы уже отмечали, что молодой, наблюдательный Толстой, находясь почти два с половиной месяца в Тбилиси, вполне естественно, мог ознакомиться с городом и с ело обществом.
Прямым доказательством этого служат главы повести "Хаджи Мурат", в которых изображается тбилисское общество, окружавшее князя Воронцова.
Присмотримся к IX главе, в которой описан обед в доме Воронцовых. Л. Мышковская считает, что в ее основе лежат "Воспоминания Полторацкого" и книга Зиссермана "25 лет на Кавказе". Верно ли это? Толстой использовал, конечно, в какой-то степени эту литературу. Но несомненно также, что он руководствовался в основном своими личными впечатлениями и воспоминаниями.
Историю о "Дарго" Толстой берет из книги Полторацкого, но освещает ее иначе. По Полторацкому, когда солдат Гавриченко напомнил Воронцову о "выручке", за которую он получил крест, наместник, "сладко улыбаясь, похвалил Гавриченко за его молодецкий вид". В "Хаджи Мурате" напоминание о "выручке" не вызвало никакой улыбки и было неприятно Воронцову. "Улыбкой" Полторацкий хотел подчеркнуть великодушие Воронцова, приукрасить наместника, а Толстой этой историей хотел поставить Воронцова в неловкое положение.
У Зиссермана сцена обеда описана так:
"Обеды у графа Воронцова начинались ровно в 6 часов, при свечах; приглашенных каждый день было не менее 25-30 человек,; граф садился посредине стола на одной, графиня на другой стороне; ближе к ним садились, кому они сами укажут, прочие размещались., соблюдая между собою принятую последовательность по чинам; обед продолжался ровно час; разговоры велись, конечно, не громкие, но оживленные, и только когда граф Михаил Семенович что-нибудь начинал рассказывать, наступало общее молчание. После обеда, когда обносили кофе, которого граф никогда не пил, он обходил своих гостей, кому говорил какую-нибудь любезность, предлагал вопрос или вспоминал что-нибудь деловое и велел являться на другой день; затем уходил в гостиную, садился за карты, большей частью с постоянными партнерами, играл в ломбер, шутил с садившимися около него дамами, обыкновенно проигрывал и расплачивался все гривенниками и пятачками; изредка закуривал пахитосу, иногда брал щепотку из лежавшей около него золотой табакерки, с портретом императора Александра I, и как будто нюхал. Все у него выходило просто, но вместе с тем как-то особенно величаво, если можно так выразиться, не так, как У обыкновенных, виденных мною до того людей. Чрезвычайно доволен бывал граф, если около него садились княгиня-умнейшая из туземок Мария Ивановна Орбельян (впоследствии теща фельдмаршала князя Барятинского), Манана Орбельян или Елена Эристова. Княгиня Манана, не взирая на свои тогда уже немолодые лета, не менее 45, была одна из красивейших женщин, так что остряки обвиняли ее за то, что ея дочь засиделась в девушках: она являлась везде вместе с дочерью,; на эту никто и смотреть не хотел... Действительно, дочь Настасья (впоследствии вышедшая за князя Алекс. Иван. Гагарина, о котором мне придется говорить подробно) была далеко не так красива, как ее мать"*.
* (Зисоерман А. Л. "Двадцать пять лет на Кавказе", 1879 г. стр. 107 - 108.)
Вот описание обеда в "Хаджи Мурате":
"Было 6 часов вечера, и Воронцов шел к обеду, когда ему доложили о приезде курьера. Воронцов принял курьера, не откладывая, и потому на несколько